Возвращение в бездомность

Возвращение Якова в бездомность

Пилигрим возвратился и город окинул глазами,
и глаза обратились в ручьи или в камень
обратился он сам - ибо было то место чужое
не его и не чье - Птичье поле.

Был базар в чистом поле
и там продавалося Счастье.
А какой-то дурак воем выл, мол нашел его даром!
Все деревья стояли и ждали июльского зноя,
тридцать лет и три года, стояли и ждали июля
и мальчишка стоял у фонтана и звал гули-гули,
а слеталися, Господи, синие-синие совы…

И в фонтан опрокинув глаза,
пилигрим стал вдруг мертвенней неба,
словно солнце взбрело ему в лоб и раскрыло там очи,
а глаза его стали белей сухомятного хлеба,
а на сердце рассвет - не рассвет, но безумие северной ночи.

«Все что я говорю, все, что делаю нынче – все омут!
Рой соломенных псов всюду тащит за мной вой и лай…
Все дела мои – тесто, пустое, прогорклое тесто.
Я вернулся в то место, с которого я начинаюсь.
Всякой твари исток, как реке, свое русло дается.
Я случился быльем-небыльем, перекатною болью…
Из дыры на груди что-то, Господи, теплое льется
и порой в небеса рыбы с лицами сов уплывают!
Но улыбка мальчишечья, вот, развязалась, исчезла.
Колуном будто кто расколол на две части и бросил
душу белую… БОЖЕ, ЗАЧЕМ ТЫ МНЕ ДУШУ ОТРЕЗАЛ?!
Сколько лет миновало, а все не кончается осень…»

В переплете зари так стоял он, как в поле осина,
иссущеные волосы ветер трепал словно волны.
Был да сплыл человек. Жил да стал невесомою глиной,
БЫЛ ДА СПЛЫЛ ЧЕЛОВЕК, был тропою в лесу -
стал в мгновение трактом неторным.

В переплете зари так стоял он и думал о Счастье,
думал, будто бы Счастье неведомый ветер из сказки,
будто сплел его в оные дни, некий мастер
сплел из лунного льна и неведомой более ласки…

Так стоял он и все, чем был полн - было оное слово,
будто все позабыл, но не в силах забвенье осилить
было то, что он нес - то что все мы меж ребер носили -
и ломались под ношей, ломались без слова упрека,
а потом уходили туда, в Птичье поле в мгновение ока.

…Пилигрим возвратился. А города нет и в помине,
мира нет, и зима закрутила свою необъятную фугу –

«А всего-то просил я, Господь, чтоб, пока не остынет –
кто-то, новый, Другой – как тепло, принял оную руку…»

Россия - Украина

Возможно, что сегодня ночью наш мир - русских и украинцев - всему прочему миру плевать, чего бы они не говорили - накроет тьма, какой не бывало с семнадцатого века, а скорее, не бывало никогда, учитывая через что прошли оба наши, а вернее один - разделенный - Народ.
Я - чистокровный (Проклятое слово!) украинец, малоросс - взгляните только на фамилию - живущий в России. И я никогда не делил нас на москалей и хохлов, всякий раз приезжая на Украину - что в Киев, что в Одессу я приезжал в родную страну к друзьям.
А сейчас может опуститься тьма, не вечная - вечной не бывает даже ненависть, но этой тьмы вполне может хватить на наши жизни.
Что мы можем сделать? Я не знаю. Кажется, все значимое уже было сделано ублюдками и сволочами, посмевшими делить людей на правильных и неправильных, чистокровных и "существ" - только такие подонки могут быть НАШИМИ врагами. Но война может начаться между нами. Больше я не знаю, что сказать.

В контексте Русской весны

Глядя на некоторых персонажей демократического, либерального толка, создается впечатление, будто они свято уверены в том, что только русофобия способна наконец-таки довести дело до конца и сделать из обезьяны человека %-)

Королевская капуста

Написал два года назад, как же оно теперь актуально!

Королевская капуста

Лица:
Шут
Король
Бес
Принц
Девица
и Рыцарь
с Синицей

Первая часть:
Королевская власть

Шут:
Осколками морального закона
Во все века была увенчана корона,
Но к счастию Король всегда был глуп,
Боялся Беса, прятался в бумагах
И помышлял о чести и отваге,
Как о болезни, хуже прочих пагуб.
И не было династии глупей
Семейки наших местных Королей.
И так бы шло, покуда не случилось –
А ну-ка появись-ка, сделай милость -
(Выходит Бес)
такому молодцу
Явится к королевскому дворцу.

В тот час, после обеда, как бывало
Король, послушав некого болвана
И смехом с тумаками наградив
Улегся на диван в тени олив.

Вот он лежит, глядите, тот каплун –
Он слопал на обед десяток лун
И нынче спит, уставший от забот,
А там народ бунтует от щедрот.
Но нам сейчас совсем не до народа –
У Короля не продлена порода -
Ему не объяснили как продлять,
Ему не положили в койку…
Collapse )

Буря

На балконе белеет фигура слуги с фонарем
он кричит, обливаясь огнем, и сиренью –
«Куда вы? Идемте, вернемся в дом
скоро ливень начнется,
под крышею наше спасенье!
Вот уже с горизонта грядет невесомая ночь,
волочит по лесам полы шали волками истерзанной,
а над нею блестит белой бритвой луны окаём,
как улыбка убитого слугами Цезаря.

Что же,
что же – ответьте, так тянет вас прочь,
в старый сад?
Что зовет вас? Какая печаль и тревога
вас гонит?
Словно лист улетевший стремитесь вернуться назад,
но взгляните на небо – звездами стала дорога.
Нам по ней не пройти, дорогая моя…
Ну и пусть!
Грусть утонет в дожде, растечется по стеклам
и в трещинах
белым мхом разрастется… Постойте!
Сейчас я спущусь…»

«Не спешите, мой друг, не спешите –
погода изменчива.
Дождь пройдет, принесет с Понта мягкую тишь,
птица в роще воскликнет, увидев, как мир расплывается
и так тонко ветра закричат, что едва различишь,
голос жизни - трепещущей старицы!

О, откуда – откуда летит её голос?...
Ужель
я забыла дорогу туда, где гривастые вороны
сторожили доселе её…
Сторожат ли теперь,
отправляя калик во все стороны,
чтобы весть разнесли – за щекою ли, в торбе ли латанной -
нынче радость за горе посватана!»

Понт буруны вздымал, небо тучи вздымало над берегом
месяц – волчий оскал - окропился красками севера,
плыл в тумане фонарь –
он стоял на балконе
всюду правила хмарь – татью старою спряталась в кроне.

Караул нес старик,
освещая тревожную полночь.
Был огнем его лик, и фонарь, как нежданная помощь,
как рука сквозь метель – сквозь года её мама тянула.
Стихло всё…
С Понта холодом стужа дохнула.

По пятам шел за ней, невесомый невидимый ветер
и в шкатулке он нес то, что ловит нас в памяти сети:
запах старой зимы,
меда, яблок, сирени,
тот пленяющий запах горящих сосновых поленьев.

Ночь брела по волнам, заливаясь зеленою краской,
был корабль как храм, воздух сделался терпким и вязким,
воздух сделался звон - Понт поднялся и вдруг… рассмеялся
и сложил голоса, как мозаику старую – вальса!

Раз-два-три,
осень вздохнула в ветвях.
Радость моя, это ветер -
царь наш лесной
нас нагонит. В очах
у лошадей месяц светел.

Радость моя,
он уже нас нагнал,
руки его нас качают.
Помнишь – поля он для нас одевал
в чудный огонь молочая…

Раз-два-три –
вальс
это плачет горбун -
месяц с скрипицей, горбатый.
В море с панфлейтой,
в сборище лун,
брат его смотрит на брата.

Раз-два-три
ветер идет по волнам
и поднимаются волны…
А далеко,
вдалеке, где-то там.
взгляд её радостью полный…

Над балконом белеет улыбка зимы, дождь идет.
Понт лежит в тишине, к горизонту корабль отходит.
Бересклет и полынь пастушек в ветхой сумке несет
на венок той, что жизнь свою дарит Природе.

Ночь сгорела, как сон на костре рыбака из Эгеи,
как сюда занесен? – одному лишь известно Борею.
Буревестники спят, над рассветом и волнами рея
и руины как кости в сирени белеют.

И разбитый фонарь, клетку солнца – знать птичка на воле –
отыскал пастушек, засмеялся, а Солнце на моле
говорило с хозяйкой усадьбы… Весь воздух стал море
И девчонка в венке в нем плескалась и плыли фрегаты.
в небесах где огонь превратился в лазурную вату…

Старые сказки. 2

Незажженное окно

В незаженном окне сидела кошка из Сиама и глядела черными глазами на заснеженный мир.
- Какая же это зима? - Думала кошка. – Какой же это снег? Это песок. Просто очень белый, такого нет даже на пляжах у океана. Белый и холодный песок.
- Какая радость в том, что он тает? – Удивлялась кошка. – Разве если пустыня растает, растает и её одиночество? Разве если поменяется на жару, от неё можно будет спрятаться под одеяльцем?
- Разве правильно, что все эти кошки стремятся выйти на траву из-под песка? – Сердилась кошка. – Разве всегда они смогут вернуться туда, откуда ушли?
Кошка сидела и смотрела большими черными глазами на тихий темный мир, а мир кружился в ней. Снежный и холодный.

Старые сказки. 1

Корни

- Что вы знаете о гшшуа? Они ходят по Гшарааи на двух лапах и не имеют хвоста. Они сильны, как никто и вы боитесь их. Не знаете, что без тепла они умирают. Они как мы.
Старый Аххагашши. Старый как корни Гшааи, древний как наш дом. Он знал больше всех, и дарил нам свои знания.
Я Аххассаан, его ученик.
- Гшшуа не могут жить без тепла. Их тепло – в их детенышах и их любви.
Я, Аххассаан, не знал тепла, пока не увидел её.
У самых глубоких корней жил Ахханеш, Защитник Гшааи. Она была его первой дочерью. И даром Гшааи для меня. Тогда, когда мы встретились, её свобода жила в потоках текущих среди святых корней, а в глазах жил лед этих потоков. Она была горда - Ишшахиан, первая дочь и наследница Ахханеша. Я приносил ей зверей из Гшарааи и путешествовал вместе с ней в потоках Гшааи, но между нами были только холод и молчание. А когда Ахханеш возвестил о пробуждении Гшааи, она пришла ко мне. Холод исчез, когда мы вдвоем путешествовали среди святых корней. Я дарил ей тепло, она дарила тепло мне. А потом мы выходили в Гшарааи и смотрели, как уходит Гшахааре и смеялись, потому что нам не нужно было его жара.
- Вы можете убить страх, убив тепло гшшуа, но не делайте этого. Вы лучше всех знаете холод.
Они родились, как и мы все, среди корней Гшааи. Тогда, когда святые корни налились силой. Она дарила им тепло, я охотился для них. Пока не пришел жар гшшуа…
Когда я вернулся к святым корням, к черным корням - Ахханеш не сумел защитить их - она лежали среди них вместе с нашими детьми, такая же черная как и корни Гшааи. Горячая и мертвая.
Тогда-то я, Аххассаан, ученик Аххагашши и узнал настоящий холод…

***

- Не жалей змей, Гуа. – Старик сидел у реки и полоскал белую тряпицу, рядом стоял мальчик с кровоточащей раной на запястье. – Чуешь, какая у тебя кровь жаркая? А у них вместо крови водица ледяная. Они людской род не жалеют, и ты, Гуа, их не жалей.
- Дед, я тварей этих боюсь… Вон как кусанула, скотина…
- Убивать свои страхи надо, Гуа. Но никогда не жалей их. Никогда не жалей тех, кто любить не способен.
Он перевязал внуку руку, взвалил кувшин с маслом на плечи и они двинулись вверх по реке.

Долгое путешествие сквозь ночь

Маленькая поэма

Долгий день уходит в ночь…
Юджин О’Нил


Вдаль

Порой достаточно взмахнуть платочком,
вдаль
направив взгляд свой –
к кораблю у мыса,
чтоб мир лишился звуков и цветов,
рассыпавшись на множество осколков,

как колокол ударивший в ночи
и возвестивший, что туман поднялся
над лесом хвойным
множество личин
тотчас принявшем.

Прядает свеча -
как кляча гривой – пламенем бессонным,
а в небе плещет парус невесомый,
как чистый пламень – так горит душа.
Но не сгореть ей, брошенной во тьму
рукою детской - с смехом юной жизни.

Луна влачит по небу в тучах плуг
и сеет звезды над разверстой бездной.

Вдали огни и слышится тимпан,
как голос увядающего лета.
Находит сон белесый, и туман
глотает остров зевом лунной щуки
.
Сквозь легкий сон свой, простирая руки,
кричит беззвучным криком капитан –
порою так
кричит, забывшись в небе
седая чайка, вспоминая миг,
когда она была ребенком – в вереск
забредшей девочкой... И встретила родник
и выбралась по роднику – из ночи -
к высокой башне... И нашла рассвет -
когда на солнце встрепенулся кочет,
она шепнула: «Помни, смерти нет»
И ночь растаяла...

Улетающий голос

«Тогда все было ближе
ко взгляду сердца, Бог жил в тишине.
Отныне же
стремлением Извне
вернуться в мир, пропавший где-то в тучах
я жив и мертв - в оскалинах уключин
не весла, но немые языки.
И штиль как ночь недвижим.

Только вера
спасает от смятенья и тоски,
как дремлющего узника галеры
спасает в щель влетевший мотылек,
в его полете вдруг мерцает искра
и искра эта – вновь рожденный Бог»

Прядет кудель бессонная Луна,
а ветер – ткач, иглой морского хлада
шьет гобелены с образами сада –
родного сада. Там теперь зима -

собаки спят - им грезится метель
и челна бег над голубой землею -
леса и берег убирает снег.
Осталось море...

Корабль

«Кто ждет нас там,
вдали, где жизнь и смерть
смешались в танце чайки и орлицы
над озером, превозмогая снег?

Снежинки, словно крошечные птицы
трепещут, опускаясь до земли
и пропадают в сонме тех, что прежде
исчезли. Так исчезнем мы?»

«Нет, капитан… Послушайте меня.
Однажды я стоял под снегопадом.
В мехах часов скрипела шестерня,
а я стоял, мне чудилось, что рядом
стоит мой сын и смотрит на полет
снежинок. Я не смел его тревожить…

Теперь – теперь я думаю, быть может
мой сын был той снежинкою, что вдруг
легла мне на ладонь предвестьем снегопада.
И значит все мы рядом…»

И вновь молчат, ан ждут, когда матрос
в гнезде воскликнет – «Вижу! Вижу землю!»,

но тишину колеблет малый бриз,
как муравей тревожит стену башни
и страшно от того, как лунный диск
вдруг обернулся рыбой с белой гривой
и заметался, закружился в небе,
слагая звезды в новые узоры,
невиданные до того
никем.

Скользящий сквозь ночь

«Пригрезилось – мы изгнаны за то,
что смерть любовью превозмочь не смели.
И нас уже давно не ждет никто,
лишь месяц спит в оставленной постели,
и вьется плющ в камнях, как хищный змей –
он к изголовью тянется, и смотрит
не смея растворить зари дверей
с витражных стекл осенний, белый кочет»

И это все - жизнь брошена под плуг
из страха различить в ней новый отблеск
иного мира замкнутого вкруг
живого моря -

но если посмотреть на гладь воды,
взойдя на палубу при свете лунной рыбы,
возможно различить в воде следы
того, что превозмог и ночь, и гибель
тем, что шаги смирял он и слова
и знал что смерть,
она как жизнь – священна.
Что невиновна в мире лишь трава,
ласкающая каменные стены
забытой башни, брошенной в зиме
с зажженной свечкой у окна
в котором
горит иное пламя…

Бим и Бом

«…два клоуна засели - Бим и Бом…»
О. Мандельштам


«К несчастью все кончается метелью.»
«Ура зиме!» «Ты снова счастлив, Бом?»
«Увы и ах!» «А кончится капелью…»
«Уже и так» «Ты снова вспомнил дом?»

«Я вспомнил дым…» «Бессмыслица какая!»
«А вот и нет! Подумай, вникни, Бим,
мы дом и дым так запросто слагаем,
как запросто я сделался седым.

И знаешь, что я понял этой ночью?
Не стоит верить, будто есть рассвет.
Среди травы, под фонарем стрекочет
сверчок. А жизнь… А жизни нет как нет»

«И не было…» «Напрасно шутишь, братец»
«Какие шутки?» «Лучше бы шутил…
Так что с метелью?» «Все потонет в вате»
«Мне кажется, что все затянет ил»

«Но вата, Бом, напоминает детство.
Конфеты, елку…» «В том-то и беда,
юродствуй, смейся, радуйся и бедствуй,
а все равно оглянешься туда.

И это все. Уже сухим не выйти»
«Ну, а любовь?» «Любовь… Пустяк… Молчи!»
«Любовь – остаток путеводной нити…»
«Эй ты, сверчок, прошу, не стрекочи!»

«Напрасно злишься…» «Я не злюсь, ты знаешь…»
Устал и все, а где тут отдохнешь,
когда почти совсем не различаешь,
где Бим, где Бом. И пробирает дрожь,

едва услышишь шорох за оградой,
в траве. У фонаря. А вдруг там он -
сверчок. Сверчок. А большего не надо.
Ну, а любовь, быть может, просто сон.